Возвращение в город детства
Henka Vanderberg
offline
Возвращение в город детства
Алекс Мелвилл
Было сырое туманное воскресное утро, как обычно в это время года в здешних краях. Было ветрено, по улицам мело опавшие осенние листья, и их перемещение производило ощущение какого-то грустного хоровода прощания с теплой порой, радостью и спокойствием…
Было непривычно тихо и эту тишину ничто не нарушало, за исключением шума ехавшего по пустынным улицам такси. Мерседес проехал по Гарден-Сквер, свернул на Грэм-Стрит и, далее до Риджент-Лэйн, выехал на Сэнт-Питерс-Стрит. Скоро городские здания сменились на аккуратные коттеджи, загородные виллы, но вот дорога стала подниматься круто вверх, и вдали появились неясные очертания Провиденс-Черч с прилегающим кладбищем.
Водитель украдкой взглянул на своего пассажира через зеркало переднего обзора. На вид было ему лет 27, от силы 30. Его трудно было назвать красивым, но было в его лице что-то такое, что врезалось в память, выделяло его среди прочих лиц. Миндалевидные зеленые глаза цвета болотной зелени вспыхивали золотыми искорками, и в них было что-то детское, что-то такое, что, казалось, ему вовсе не дашь его реального возраста. Даже длинный нос с горбинкой и тонкие нежные губы, казалось, не портили этого ощущения. Ранняя седина на висках, скорее всего, резко контрастировала со всем остальным, казалась каким-то лишним атрибутом, чем-то инородным, не свойственным, всему его, в общем, юношескому облику. Молодой человек перехватил неосторожный взгляд шофера.
- Вы заметили тоже? Меня многие спрашивают об этом. Поседел в 16 лет. Долгая история, да и грустная. Не хочу нагружать Вас своими проблемами. У Вас, без сомнения и своих хватает, так? – заметил пассажир.
Шофер вздрогнул от неожиданности.
- Странно. Вы говорите так, как говорят парни в здешних краях. Я бы принял Вас за своего, не будь на Вас этой модной одежды, чего-то зарубежного, далекого… Вы американец, наверное? – спросил шофер.
- Да вовсе нет. Русский. Заедем на кладбище, хорошо? А отсутствие акцента… Было бы странно, если б я имел его после стольких лет жизни в Рочестере. Я закончил здесь начальную и грамматическую школы. Правда, это было уже давно… Иногда мне кажется, что это было с кем-то другим, не со мной. Вот, мы уже приехали. Подождите меня минут 40, окей? Я оплачу простой в двойном тарифе. Не сердитесь, хорошо? Так нужно… Мне, ему… - Глаза парня внезапно увлажнились, и чувствовалось, что какой-то комок вдруг встал в горле непроходимой преградой. Он резко отвернулся, стараясь не показать своей внезапной слабости и, открыв дверь, вышел из машины.
Молодой человек бодрым шагом пошел по направлению к кладбищу. Шоферу стало вдруг интересно, что заставило этого парня проделать столь долгий путь почти через все графство в Рочестер, что заставило его едва сдержать слезы. И он почти, что выкрикнул абсолютно без всякой надежды.
- Можно составить Вам компанию?
- Если это Вам интересно... – последовал безучастный ответ.
Они прошли в самый конец кладбища, и шофер едва поспевал за своим молодым пассажиром. Тот шел так быстро, что, казалось, боялся опоздать. Лишь у могилы он замедлил шаг и, достав из-за пазухи букетик черных тюльпанов, опустился на колени перед могилой. На памятнике из красного гранита был изображен изумительной красоты паренек лет 16. Надпись гласила:
Алоис Сандберг
12 апреля 1966 года – 7 октября 1982 года
Юная душа отлетела к небесам, оставив на Земле свое
большое сердце и светлую память о себе для всех,
кто был его другом.
Молодой человек бережно положил букетик на постамент и выдохнул со слезами на глазах. – Вот я и вернулся к тебе, Элли. Прости меня за все, прости, что не смог тебя сохранить. Мне без тебя, правда, очень тяжело. Почему ты оставил меня?
Он прикоснулся губами к партрету паренька и разрыдался.
Шофер не хотел его беспокоить, и молчал, боясь потревожить.
- Мне так тяжело без тебя, Элли… И я хранил верность тебе все эти годы, веришь ли? У меня никого не было. Никто не в силах сравниться с тобой. Я искал тебя все эти годы и так и не нашел. Ты навсегда покинул меня. Если б я только мог уйти тогда с тобой или вместо тебя! Но ушел ты… А я… Я остался один… Один в этом ужасном, одиноком мире… без тебя…
Вдруг парень внезапно осознал, что он не один и, оглянувшись на шофера, вытер слезы. – Простите. Я его, правда, очень любил. Он был для меня всем, и я думал, что счастье наше будет длиться вечно, но проклятый рак отнял его у меня… - У него снова перехватило дыхание.
- И Вы любили его все эти годы? – спросил шофер.
- Да, конечно. Я никогда не смогу его забыть. Знаете, после похорон Алоиса я вскрыл себе вены, но врачи спасли меня. Почему они не могли спасти его? Почему мир устроен так несправедливо?! – он, казалось, не спрашивал, а утверждал.
Шофер не ответил. Лицо его приняло задумчивое выражение. Помолчав минуту, он вдруг спросил. – Он страдал? Ну, я имею в виду, перед тем, как… как уйти навсегда…
- Они кололи ему морфий, ну, врачи, и все такое… Ему не было больно… Нет, может быть, было, но не физически… Знаете, что он мне сказал перед тем, как уйти? Я пришел в госпиталь навестить его… Я приходил каждый день… дважды на дню… В этот день было в приемной много народу… и священник… Вы ведь понимаете, что это значит, да? Священник и все такое… Я понял и меня словно парализовало, я был как не свой… Я готов был проклясть Бога в тот момент, ведь я так много молился за его здравие… И все рухнуло… Все мои молитвы были, видать, отвергнуты… Или все было так задумано свыше… Потом из палаты вышла медсестра с пустым шприцем и подошла ко мне.
- Вы ведь Алекс Мелвилл, да? – спросила она.
- Да, это так… - ответил я, не отдавая себе полностью отчет в том, что я говорю. А белые мраморные стены приемной вдруг закачались и поплыли у меня перед глазами.
- Алоис хочет Вас видеть до священника. Ему говорили, что это может произойти в любой момент, но он хочет говорить с Вами прежде… чем это произойдет. Пожалуйста, пройдите в палату. Он хотел бы побыть с Вами наедине.
Я кивнул и пошел к нему в палату. Было такое ощущение, что к ногам были привязаны стопудовые гири, или они были опутаны чем-то вязким и тяжелым…
Алоис лежал в самом дальнем углу палаты, у окна. Казалось, он был в забытьи, но, когда я подошел, его пушистые пшеничные ресницы дрогнули, и он приоткрыл глаза.
- Элли, я знал, что ты придешь… - Он говорил с шумом, каким-то сиплым звуком; его голос был так непривычен, груб, слаб, необычен, что трудно было даже представить, что когда-то звуки его могли пробуждать во мне огромную, ни с чем не сравнимую любовь и делали меня счастливейшим из смертных.
- Я не мог не прийти, ты ведь знаешь. Как я мог? Ты же знаешь, что ты для меня. Как я ненавижу себя, что я не могу отдать тебе свои силы и…
- Не говори так, – прервал он меня. - Ты знаешь, что сделал бы мне этим больно. Ты ведь не хочешь этого, нет?
Я бессильно заплакал и обнял его. Слезы лились и лились, капали на его щеки, губы, шею…
- Пожалуйста, не плачь, Элли. – сказал он. – Мне надо тебе кое-что сказать. Ты знаешь, я был по-настоящему счастлив с тобой. Все эти годы… Даже, когда мы не могли… эти два последних года… все равно ты делал меня страшно счастливым… Но я боюсь… что ты не сможешь пережить… Ты понимаешь, что я хочу сказать? Пожалуйста, не надо, нежный мой… Я хочу, чтоб ты жил и любил… Пусть не меня, но чтоб был счастлив…
- Зачем ты говоришь так, Алоис? Неужели ты не понимаешь, что без тебя жизни не может быть? Для чего жить, дышать…
Я погладил его волосы и посмотрел на него с укором.
- Я верю, что к тебе придет любовь рано или поздно. А я всегда буду рядом с тобой, всегда, где бы ты ни был. И я хочу видеть тебя веселым и счастливым. Ты ведь не хочешь заставлять меня страдать, правда? – сказал вдруг он. – А сейчас поцелуй меня. Прости, я устал. Нет, в губы, пожалуйста, в губы…
Я прильнул к его губам и одарил его долгим, нежным поцелуем, подобно тому, когда мы поцеловались в первый раз в 13 лет в палатке во время похода на Грин-Хиллз. Он закрыл глаза, и вдруг его веки предательски задрожали, и слезы хлынули у него, и брызнули мне на щеки… И мы оба плакали какое-то время, вспоминая, как нам было хорошо вдвоем…
Потом он сделал усилие и попросил меня встать и поправить ему подушку.
- Иди, хорошо? Мы ведь встретимся там, у НЕГО, ты веришь? – спросил он и показал мне глазами на дверь.
Я вышел, и сразу же в палату двинулся священник. Я посмотрел на него с ненавистью и опрометью кинулся из госпиталя…
* * *
Молодой человек вынул пачку незнакомых сигарет золотисто-желтого цвета и нервно закурил. – 17 лет прошло, а в памяти все свежо… Словно это было вчера… Словно я и не жил без него… столько лет без него… А приехать вот смог только сейчас, когда скопил достаточно денег… Вы представить не можете, чего мне стоило убедить этих ублюдков из посольства, зачем мне надо быть здесь…
Они медленно пошли к машине, не говоря ни слова. Сейчас это уже было лишним, все было ясно. Еще одна трагедия, еще одна история любви, красивой и вечной…
До железнодорожного вокзала было рукой подать, каких то 15 миль. Они ехали молча; слова были лишними, все было и так ясно. Такси остановилось у главного терминала.
- Ну, сколько там, на счетчике? – спросил Алекс.
- Я его не включал. Не хочу брать с Вас деньги. Мне было бы потом стыдно вспоминать об этом. Забудьте это, ладно? – сказал шофер, отводя взгляд куда-то в сторону, словно стыдясь своего благородства.
- Ну, что ж. Могу я пригласить Вас, по крайней мере, отобедать со мной в привокзальном ресторанчике, пока есть время до отхода поезда в Лондон. – предложил с нежной улыбкой пассажир. – Ради Алоиса, давайте, а?
Шофер посмотрел на него в задумчивости и согласно кивнул. Они медленно направились к ресторану, и со стороны казалось, что идут старые добрые друзья отметить нежданную встречу после долгой разлуки…
Алекс Мелвилл
Было сырое туманное воскресное утро, как обычно в это время года в здешних краях. Было ветрено, по улицам мело опавшие осенние листья, и их перемещение производило ощущение какого-то грустного хоровода прощания с теплой порой, радостью и спокойствием…
Было непривычно тихо и эту тишину ничто не нарушало, за исключением шума ехавшего по пустынным улицам такси. Мерседес проехал по Гарден-Сквер, свернул на Грэм-Стрит и, далее до Риджент-Лэйн, выехал на Сэнт-Питерс-Стрит. Скоро городские здания сменились на аккуратные коттеджи, загородные виллы, но вот дорога стала подниматься круто вверх, и вдали появились неясные очертания Провиденс-Черч с прилегающим кладбищем.
Водитель украдкой взглянул на своего пассажира через зеркало переднего обзора. На вид было ему лет 27, от силы 30. Его трудно было назвать красивым, но было в его лице что-то такое, что врезалось в память, выделяло его среди прочих лиц. Миндалевидные зеленые глаза цвета болотной зелени вспыхивали золотыми искорками, и в них было что-то детское, что-то такое, что, казалось, ему вовсе не дашь его реального возраста. Даже длинный нос с горбинкой и тонкие нежные губы, казалось, не портили этого ощущения. Ранняя седина на висках, скорее всего, резко контрастировала со всем остальным, казалась каким-то лишним атрибутом, чем-то инородным, не свойственным, всему его, в общем, юношескому облику. Молодой человек перехватил неосторожный взгляд шофера.
- Вы заметили тоже? Меня многие спрашивают об этом. Поседел в 16 лет. Долгая история, да и грустная. Не хочу нагружать Вас своими проблемами. У Вас, без сомнения и своих хватает, так? – заметил пассажир.
Шофер вздрогнул от неожиданности.
- Странно. Вы говорите так, как говорят парни в здешних краях. Я бы принял Вас за своего, не будь на Вас этой модной одежды, чего-то зарубежного, далекого… Вы американец, наверное? – спросил шофер.
- Да вовсе нет. Русский. Заедем на кладбище, хорошо? А отсутствие акцента… Было бы странно, если б я имел его после стольких лет жизни в Рочестере. Я закончил здесь начальную и грамматическую школы. Правда, это было уже давно… Иногда мне кажется, что это было с кем-то другим, не со мной. Вот, мы уже приехали. Подождите меня минут 40, окей? Я оплачу простой в двойном тарифе. Не сердитесь, хорошо? Так нужно… Мне, ему… - Глаза парня внезапно увлажнились, и чувствовалось, что какой-то комок вдруг встал в горле непроходимой преградой. Он резко отвернулся, стараясь не показать своей внезапной слабости и, открыв дверь, вышел из машины.
Молодой человек бодрым шагом пошел по направлению к кладбищу. Шоферу стало вдруг интересно, что заставило этого парня проделать столь долгий путь почти через все графство в Рочестер, что заставило его едва сдержать слезы. И он почти, что выкрикнул абсолютно без всякой надежды.
- Можно составить Вам компанию?
- Если это Вам интересно... – последовал безучастный ответ.
Они прошли в самый конец кладбища, и шофер едва поспевал за своим молодым пассажиром. Тот шел так быстро, что, казалось, боялся опоздать. Лишь у могилы он замедлил шаг и, достав из-за пазухи букетик черных тюльпанов, опустился на колени перед могилой. На памятнике из красного гранита был изображен изумительной красоты паренек лет 16. Надпись гласила:
Алоис Сандберг
12 апреля 1966 года – 7 октября 1982 года
Юная душа отлетела к небесам, оставив на Земле свое
большое сердце и светлую память о себе для всех,
кто был его другом.
Молодой человек бережно положил букетик на постамент и выдохнул со слезами на глазах. – Вот я и вернулся к тебе, Элли. Прости меня за все, прости, что не смог тебя сохранить. Мне без тебя, правда, очень тяжело. Почему ты оставил меня?
Он прикоснулся губами к партрету паренька и разрыдался.
Шофер не хотел его беспокоить, и молчал, боясь потревожить.
- Мне так тяжело без тебя, Элли… И я хранил верность тебе все эти годы, веришь ли? У меня никого не было. Никто не в силах сравниться с тобой. Я искал тебя все эти годы и так и не нашел. Ты навсегда покинул меня. Если б я только мог уйти тогда с тобой или вместо тебя! Но ушел ты… А я… Я остался один… Один в этом ужасном, одиноком мире… без тебя…
Вдруг парень внезапно осознал, что он не один и, оглянувшись на шофера, вытер слезы. – Простите. Я его, правда, очень любил. Он был для меня всем, и я думал, что счастье наше будет длиться вечно, но проклятый рак отнял его у меня… - У него снова перехватило дыхание.
- И Вы любили его все эти годы? – спросил шофер.
- Да, конечно. Я никогда не смогу его забыть. Знаете, после похорон Алоиса я вскрыл себе вены, но врачи спасли меня. Почему они не могли спасти его? Почему мир устроен так несправедливо?! – он, казалось, не спрашивал, а утверждал.
Шофер не ответил. Лицо его приняло задумчивое выражение. Помолчав минуту, он вдруг спросил. – Он страдал? Ну, я имею в виду, перед тем, как… как уйти навсегда…
- Они кололи ему морфий, ну, врачи, и все такое… Ему не было больно… Нет, может быть, было, но не физически… Знаете, что он мне сказал перед тем, как уйти? Я пришел в госпиталь навестить его… Я приходил каждый день… дважды на дню… В этот день было в приемной много народу… и священник… Вы ведь понимаете, что это значит, да? Священник и все такое… Я понял и меня словно парализовало, я был как не свой… Я готов был проклясть Бога в тот момент, ведь я так много молился за его здравие… И все рухнуло… Все мои молитвы были, видать, отвергнуты… Или все было так задумано свыше… Потом из палаты вышла медсестра с пустым шприцем и подошла ко мне.
- Вы ведь Алекс Мелвилл, да? – спросила она.
- Да, это так… - ответил я, не отдавая себе полностью отчет в том, что я говорю. А белые мраморные стены приемной вдруг закачались и поплыли у меня перед глазами.
- Алоис хочет Вас видеть до священника. Ему говорили, что это может произойти в любой момент, но он хочет говорить с Вами прежде… чем это произойдет. Пожалуйста, пройдите в палату. Он хотел бы побыть с Вами наедине.
Я кивнул и пошел к нему в палату. Было такое ощущение, что к ногам были привязаны стопудовые гири, или они были опутаны чем-то вязким и тяжелым…
Алоис лежал в самом дальнем углу палаты, у окна. Казалось, он был в забытьи, но, когда я подошел, его пушистые пшеничные ресницы дрогнули, и он приоткрыл глаза.
- Элли, я знал, что ты придешь… - Он говорил с шумом, каким-то сиплым звуком; его голос был так непривычен, груб, слаб, необычен, что трудно было даже представить, что когда-то звуки его могли пробуждать во мне огромную, ни с чем не сравнимую любовь и делали меня счастливейшим из смертных.
- Я не мог не прийти, ты ведь знаешь. Как я мог? Ты же знаешь, что ты для меня. Как я ненавижу себя, что я не могу отдать тебе свои силы и…
- Не говори так, – прервал он меня. - Ты знаешь, что сделал бы мне этим больно. Ты ведь не хочешь этого, нет?
Я бессильно заплакал и обнял его. Слезы лились и лились, капали на его щеки, губы, шею…
- Пожалуйста, не плачь, Элли. – сказал он. – Мне надо тебе кое-что сказать. Ты знаешь, я был по-настоящему счастлив с тобой. Все эти годы… Даже, когда мы не могли… эти два последних года… все равно ты делал меня страшно счастливым… Но я боюсь… что ты не сможешь пережить… Ты понимаешь, что я хочу сказать? Пожалуйста, не надо, нежный мой… Я хочу, чтоб ты жил и любил… Пусть не меня, но чтоб был счастлив…
- Зачем ты говоришь так, Алоис? Неужели ты не понимаешь, что без тебя жизни не может быть? Для чего жить, дышать…
Я погладил его волосы и посмотрел на него с укором.
- Я верю, что к тебе придет любовь рано или поздно. А я всегда буду рядом с тобой, всегда, где бы ты ни был. И я хочу видеть тебя веселым и счастливым. Ты ведь не хочешь заставлять меня страдать, правда? – сказал вдруг он. – А сейчас поцелуй меня. Прости, я устал. Нет, в губы, пожалуйста, в губы…
Я прильнул к его губам и одарил его долгим, нежным поцелуем, подобно тому, когда мы поцеловались в первый раз в 13 лет в палатке во время похода на Грин-Хиллз. Он закрыл глаза, и вдруг его веки предательски задрожали, и слезы хлынули у него, и брызнули мне на щеки… И мы оба плакали какое-то время, вспоминая, как нам было хорошо вдвоем…
Потом он сделал усилие и попросил меня встать и поправить ему подушку.
- Иди, хорошо? Мы ведь встретимся там, у НЕГО, ты веришь? – спросил он и показал мне глазами на дверь.
Я вышел, и сразу же в палату двинулся священник. Я посмотрел на него с ненавистью и опрометью кинулся из госпиталя…
* * *
Молодой человек вынул пачку незнакомых сигарет золотисто-желтого цвета и нервно закурил. – 17 лет прошло, а в памяти все свежо… Словно это было вчера… Словно я и не жил без него… столько лет без него… А приехать вот смог только сейчас, когда скопил достаточно денег… Вы представить не можете, чего мне стоило убедить этих ублюдков из посольства, зачем мне надо быть здесь…
Они медленно пошли к машине, не говоря ни слова. Сейчас это уже было лишним, все было ясно. Еще одна трагедия, еще одна история любви, красивой и вечной…
До железнодорожного вокзала было рукой подать, каких то 15 миль. Они ехали молча; слова были лишними, все было и так ясно. Такси остановилось у главного терминала.
- Ну, сколько там, на счетчике? – спросил Алекс.
- Я его не включал. Не хочу брать с Вас деньги. Мне было бы потом стыдно вспоминать об этом. Забудьте это, ладно? – сказал шофер, отводя взгляд куда-то в сторону, словно стыдясь своего благородства.
- Ну, что ж. Могу я пригласить Вас, по крайней мере, отобедать со мной в привокзальном ресторанчике, пока есть время до отхода поезда в Лондон. – предложил с нежной улыбкой пассажир. – Ради Алоиса, давайте, а?
Шофер посмотрел на него в задумчивости и согласно кивнул. Они медленно направились к ресторану, и со стороны казалось, что идут старые добрые друзья отметить нежданную встречу после долгой разлуки…